Пермский государственный архив социально-политической истории

Основан в 1939 году
по постановлению бюро Пермского обкома ВКП(б)

Военнопленные-интернационалисты и Гражданская война на востоке России в зеркале советской историографии

Н.В. Суржикова,
к.и.н., с.н.с. ИИиА УрО РАН,
Екатеринбург

Тема участия военнопленных-интернационалистов в Октябрьской революции и Гражданской войне в России была одной из приоритетных в советской историографии1. В 1967 г. один из авторитетнейших исследователей ретроспективной проблематики А. Манусевич подчеркивал: «…Работы, посвященные истории интернационалистского движения, выходят из печати во многих городах нашей страны: в Москве, Ленинграде, Киеве, Ташкенте, Уфе, Челябинске, Барнауле, Свердловске, Алма-Ате, Улан-Удэ, Иркутске, Одессе, Петрозаводске, Новосибирске, Томске, Тюмени и т.д. Это перечисление городов отражает тот факт, что деятельность интернационалистов протекала в разных районах страны, и то очень важное обстоятельство, что следы этой деятельности отложились во многих местных архивах и в местной большевистской периодической печати…«2.

Действительно, уже за первые полвека, минувшие с 1917 г., число специальных исследований участия военнопленных-интернационалистов в Октябрьской революции и Гражданской войне в России достигло нескольких сотен, и по географии этих изданий можно было изучать географию страны3. При этом история революционизации пленных и их солидаризации с чаяниями «трудового народа» постепенно обретала все более монотонное звучание. В итоге история эта стабилизировалась в рамках нескольких тезисов, аккуратно воспроизводившихся из книги в книгу, из статьи — в статью. Уральские вариации на тему интернационального «братства» в общем и целом повторяли — местами дословно — набор известных универсальных конвенций, обоснованием которых были материалы периферийных архивохранилищ, региональной прессы, а там, где их не хватало, — воспоминания очевидцев4.

Излишне напоминать, что относительно недавно партийно-классовый подход был обязательным при анализе любых составляющих исторического процесса в России и СССР. В случае с изучением судеб пленных иностранцев в революционной России альтернативы также не предполагалось, и усилия историков прежде всего оказались сосредоточены на поиске у пленных классового сознания. Как его проявления были квалифицированы практически все случаи неповиновения бывших вражеских военнослужащих военным или гражданским властям и в первую очередь — отказы от работ. А поскольку такого плана эксцессы были делом нередким, советская литература датировала первые «революционные выступления» пленных аж началом лета 1915 г.5 Более того, некоторые авторы утверждали, что «уже в 1915 — 1916 гг. в Сибири и на Урале возникли первые революционные кружки и группы военнопленных, которые вели антивоенную, социал-демократическую пропаганду, устанавливали связи с большевиками"6. Однако иточники свидетельсвуют, что радикализация военнопленных обрела зримые контуры в лучшем случае к началу 1916 г., а если рассматривать её как тенденцию, то только к весне 1917 г.7 До того выступления пленных носили стихийный характер и за пределы ситуативных конфликтов не выходили. Так, в феврале 1916 г. в Морозковском лесничестве Богословского горного округа противостояние военнопленных-румын и администрации было спровоцировано самой администрацией, которая, считая работу пленных неудовлетворительной, уменьшила их паек и ужесточила охрану. В мае 1916 г. начались волнения среди пленных, работавших на рудниках Богословского горного округа. Выяснилось, что причиной всему стали слухи об освобождении с 15 мая пленных от работ, порожденные, в свою очередь, распоряжением верхотурского уездного воинского начальника о составлении списков хорватов, подлежавших в перспективе переводу в другое место. 2 мая 1916 г., 110 военнопленных, находившихся в Усть-Катавском заводе, не вышли на работу, ссылаясь на грубость охраны и требуя освободить их товарища, арестованного накануне за отлучку с завода. В июле 1916 г. о своем отказе работать заявило 135 присланных из Ишима на Полазненский завод бывших военнослужащих 28-го и 88-го пехотных полков австро-венгерской армии, которые сдались в плен добровольно и потому были уверены, что принуждать к труду их никто не будет. 15 сентября 1916 г. 130 пленных с Койвенских рудников Лысьвенского горного округа заявили уряднику, что если им до 20 числа не будут предоставлены выходные дни, то они оставят работы и уйдут с рудников. Одно из крупнейших выступлений пленных, случившееся в начале марта 1917 г. в Каслях, было вызвано тем, что им вместо белого хлеба выдали черный8.

Никаких политических, да и серьезных экономических требований пленные не выдвигали, и говорить об их революционном настрое было бы очевидной натяжкой. Однако тезис о том, что «ещё до Февральской революции рабочий класс Урала находит поддержку в своей борьбе среди военнопленных и иностранных рабочих» прочно обосновался в литературе9. Из этого далеко не очевидного утверждения последовало другое ещё менее очевидное. Советские историки уверенно отождествляли протестные настроения пленных иностранцев с целями российского антивоенного и антиправительственного движения, отказывая им в возможности хотя бы мизерной мотивационной дистанции. Благостная картина единения интересов пленных иностранцев и русских солдат в красках выглядела примерно так: «Беседы русских солдат с военнопленными большей частью затрагивали один общий для них вопрос: как отделаться от службы на фронте империалистической войны. Военнопленные советовали русским солдатам сдаваться в плен, объясняли им, как лучше пройти через фронт, давали адреса своих родственников, с которыми они могли бы связаться во время пребывания в плену и этим, быть может, улучшить свое тяжелое положение пленного. Эта агитация зашла так далеко, что отправляющиеся на фронт русские солдаты целыми группами приходили к военнопленным за советами. Они видели в военнопленных не врагов, а своих товарищей по несчастью"10.

Между тем отношения товарищества и поддержки были совсем не обязательными в межгрупповой коммуникации пленных иностранцев и местного рабочего и солдатского населения. Уже после Февральской революции, 13 марта 1917 г., заведующий делами Управления Сергинско-Уфалейскими заводами сообщал Окружному инженеру Западно-Екатеринбургского горного округа что, рабочие доменного цеха «просили убрать военнопленных, которые работают в доменном цехе, заявив, что и своих рабочих достаточно"11. В июле 1917 г. увольнения пленных потребовали от администрации рабочие Невьянского завода, а одновременно проходившее солдатское собрание постановило усилить охрану пленных и впредь за небрежную работу или отказ от таковой подвергать их наказанию и переводу на более грязные и тяжелые участки производства12. 8 декабря 1917 г. Совет рабочих депутатов Верх-Исетского завода предписал заводоуправлению «пленных, которые работают и желают работать, тех пленных перевести в лучший барак и выдать им теплые вещи для работы, а которые не желают работать, у тех отобрать заводские вещи и передать тем, которые желают работать"13. При всем желании достаточно трудно признать намерение «уволить», «наказать» или «отобрать» у пленных что бы то ни было проявлением дружеских чувств, хотя и полностью отрицать наличие последних не приходится. 29 мая 1917 г. рабочие электрического цеха Лысьвенского механического завода, заслушав сообщение о начавшихся среди товарищей из других цехов протестов против назначения добавки к зарплате военнопленных, подчеркнули, что «такие возражения делаются неправильно», что здесь «налицо следствие той политики натравливания рабочих одной страны на рабочих другой, что это издавна служило в руках буржуазии надежным средством к укреплению ею своих позиций против рабочего класса"14.

Почин электриков Лысьвы поддержали рабочие ряда других предприятий края, а в июле 1917 г. решение об уравнении зарплаты всех трудящихся, «независимо от пола, возраста и национальности рабочего, а также военнопленных и ввозных рабочих"15, было зафиксировано в резолюции окружного Приуральского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов о минимальной заработной плате. В июле же 1917 г. состоялась I Уральская областная конференция профсоюзов, в материалах которой нашли отражение самые разные оттенки отношений русских пролетариев и пленных иностранцев — от враждебного до доброжелательного16, то есть, как правило, отношений неоднозначных, что ставит под сомнение исключительно позитивную риторику на сей счет. Отдельного внимания требует заявление советских авторов о судьбоносности для пленных российских событий 1917 г., — судьбоносности, состоявшей в их освобождении от «тюремно-лагерного режима» и улучшении экономического положения. М.П. Хильченко указывает, что «созданный при Екатеринбургском Совете отдел по делам военнопленных во главе с. С. Симашко проделал большую работу по улучшению условий труда иностранных рабочих. С 1 декабря 1917 г. запрещалось использовать военнопленных для частных надобностей (кучера, прислуга)«17. На самом деле такой запрет был введен значительно раньше, ещё при «проклятом царизме» (в феврале 1916 г.), а затем продублирован аналогичными решениями «антинародного» Временного правительства (в январе—феврале 1917 г.)18.

Что касается социоправового положения военнопленных, то после Октябрьской революции 1917 г. оно действительно изменилось. В декрете Совета народных комиссаров, принятом в декабре 1917 года, объявлялось: «Революционная Россия не может мириться с режимом гнета и насилия. Подняв знамя борьбы, мира и братства народа, рабоче-крестьянская Русь, естественно, стремится сорвать цепи неволи и с военнопленных всех категорий…«19. Цитируемый документ стал основанием для умозаключений о том, что пленные были признаны большевиками «равноправными членами советского общества», поскольку получили право свободы передвижения, возможность устраивать собрания и митинги, издавать газеты и политическую литературу, создавать свои организации20. Однако этот «невиданный в истории акт гуманного отношения к военнопленным, конкретное проявление пролетарской солидарности» имел вполне конкретные пределы.

Со свободой перемещения пленных было покончено уже 22 (9) февраля 1918 г., когда главноуполномоченный отдела военнопленных при военно-областном комиссариате С.С. Симашко подписал постановление следующего содержания: «I. Никакого передвижения военнопленных без разрешения областного отделения военнопленных, находящегося в Екатеринбурге, не разрешается. II. Выезд военнопленным и военнозадержанным в Петроград, прифронтовые области и северные голодные губернии абсолютно воспрещается…«21. Пленным офицерам были запрещены любые перемещения без конвоя, более того, ко всем офицерским баракам выставлялась охрана, и надзор за военнопленными офицерами усиливался22. Вскоре было покончено и с равноправием. В конце мая 1918 г. Центропленбеж сообщил на места, что военнопленные не могут назначаться ни на какие ответсвенные должности административного характера23. В ряды Красной армии также мог вступить далеко не каждый желающий. Туда брали только «сознательных товарищей», которые были членами компартии или, в крайнем случае, так называемыми «сочувствующими», приняли советское гражданство и имели рекомендации комитета военнопленных социал-демократов-интернационалистов24.

Что до данных военнопленным свобод устраивать собрания, митинги, издавать газеты, политическую литературу, создавать свои организации, то это, скорее, стало теперь их обязанностью, нежели правом. В феврале 1918 г. из Петрограда была отправлена телеграмма, требовавшая организовать ряд выступлений пленных под лозунгом «Долой войну!», «Да здравствует международная революция и братство всех народов!», а также объединить пленных солдат в специальные комитеты при местных советах25. В свете этого и подобных ему свидетельсв эпохи идея безусловной добровольности и осознанности участия пленных иностранцев в защите завоеваний Великого Октября26 представляется не совсем корректной. Организация военнопленных, — а именно так этот процесс и называется в источниках, — изначально представлялась новой властью как одна из важнейших задач. Один из делегатов III Уральской областной партконференции, состоявшейся 2 — 5 января 1918 г., писал 12 января в газете «Уральский рабочий», что из военнопленных можно и нужно «выработать» хороших революционеров. Причем означенная «выработка» не заставила себя ждать: уже 28 января 1918 г. в ЦК РСДРП (б) на имя Е. Стасовой пришло письмо из Екатеринбурга, в котором помимо всего прочего сообщалось: «Организуем военнопленных"27.

Понятие «организованные пленные», перекочевавшее впоследствии из официальных документов в мемуарную литературу, оказалось слишком многозначным, чтобы принять его за свидетельство только самоорганизации пленных. Его активное муссирование сыграло с советской историографией злую шутку. Постоянные апелляции к идее громадной роли партии большевиков в деле политического воспитания и организации бывших военнослужащих германской, австро-венгерской, турецкой и болгарской армий стали почвой для формирования в «буржуазной» историографии «мифа» о том, что движение трудящихся зарубежных стран в защиту Советской власти было инспирировано «кучкой революционеров"28. Ответ на этот выпад со стороны западных «фальсификаторов истории» дал А. Шипек: «Опыт гражданской борьбы в Советской России показал, что военнопленные массы, в своей основе состоящие из пролетариата, сами без всяких агитационных призывов и руководства сверху организовывались в вооруженные отряды для борьбы с контрреволюцией, хотя бы своей собственной"29. Но такая трактовка исторических событий противоречила самому названию статьи А. Шипека, где речь шла об использовании военнопленных в гражданской войне. Кроме того, стремление представить процесс объединения пленных под знаменами русской революции как самостоятельный, впоследствии было подхвачено схоларной традицией стран социалистического лагеря, «дочерней» по отношению к советской историографии, в результате чего родился новый «миф» — миф о чуть ли не решающей роли военнопленных-интернационалистов в защите Советской республики от сил внутренней и внешней контрреволюции. Развенчивая и тот и другой, отечественные исследователи так и не смогли дать внятного ответа на вопрос, чего же было больше в революционизации и большевизации пленных иностранцев — личного или организованного? Балансируя между крайностями, советские историки высказали мнение, что при всем обилии разноречивой казуистики «правильно» будет считать, что «трудящиеся зарубежных стран оказывали поддержку рабочим России — передовому отряду мирового пролетариата"30, но не более того.

Концепция «поддержки», при всей туманности вокруг проблемы источников революционного движения военнопленных и мотивов их последующего участия в гражданской войне, не отменяла задачи выявления масштабов указанной «поддержки» и её значения. Но массовость военно-революционных объединений из пленных, несмотря на сотни исследований этого вопроса, до сих пор не поддается более или менее точной оценке. Тот факт, что в первые месяцы 1918 г. интернациональные отряды были организованы в 400 пунктах России, а в 89 городах из иностранцев были сформированы отдельные роты, батальоны или полки, демонстрирует лишь широчайшую географию пребывания бывших военнопленных в стране31. Учитывая же весь разброс цифр об общей численности пленных в России и количественном составе интернациональных формирований Красной армии, позволительно заключить, что суммарная доля иностранцев в рабоче-крестьянских формированиях могла составлять от 7,5% до 13%32. Для ряда авторов этого оказалось достаточно, чтобы прийти к удивляющим своей смелостью выводам типа: «пролетариат всего мира развернул мощное движение протеста», «молодая Советская власть с первых же дней своего существования обрела полное сочувствие и симпатии угнетенных и эксплуатируемых народов всего мира», «международный пролетариат встал на защиту первого в мире пролетарского государства"33.

Такого рода допущения, точнее, обобщения, видятся как минимум некорректными, и их условность лишь подчеркивается оговорками о немногочисленности вышедших из числа бывших военнопленных борцов за светлые идеалы Октября34. М.П. Хильченко акцентирует внимание на том, что роль интернациональных частей измерялась не только и не столько их численностью: «Их возникновение наглядно подтверждало ту великую истину, что дело, за которое боролось молодое Советское государство, пролетариат всех стран воспринимал как свое собственное, родное дело, что идея пролетарского интернационализма, овладевшая массами, стала могучей интернациональной силой"35. Пристальное рассмотрение источников показывает, что вовлечение пленных иностранцев в борьбу за власть Советов имело совсем иное — прикладное — назначение, и митингово-лозунговая стилистика при характеристике этого процесса есть ничто иное, как лукавая попытка дезавуировать истинные устремления большевиков.

Участие пленных иностранцев в вооруженном противоборстве с контрреволюционными силами имело, без преувеличения, огромную важность. Ставка на вчерашних узников мировой войны была обусловлена тем, что пленные как люди с недавним военным прошлым были «удобнее в использовании», чем малограмотные крестьяне от сохи и городские обыватели, никогда не державшие в руках оружия. Бывший военнопленный Ференц Мюнних вспоминал впоследствии, что в Томске отряд интернационалистов оказался «единственной подготовленной в военном отношении вооруженной силой Томского Совета"36. В Верхотурье же местный комитет большевистской партии вооружил военнопленных сразу по свершении Октябрьской революции, поручив им расправу с представителями старой власти, охрану почты, милиции и железнодорожной станции37. А в одном авторитетном издании напрямую указывалось, что опыт, которым обладали военнопленные-интернационалисты имел «особую боевую ценность»: «Это давало командованию частей РККА возможность использовать их в качестве бойцов бронепоездов, летчиков и механиков авиаотрядов, оружейных мастеров, артиллеристов"38.

Задача «распропагандаирования» пленных в целом ряде случаев оказывалась более достижимой, чем где бы то ни было ещё, — и не только в силу их концентрации в стационарных лагерях. Агитация среди вчерашних вражеских военнослужащих ложилась на достаточно благодатную почву, так как старая социальная география для них была не столь актуальна: в настоящий момент все они были объединены общей судьбой пленников. Любая перемена обстановки расценивалась ими как возможное предвестие изменений и в их судьбе. Провозглашенные же большевиками пацифистские лозунги обещали долгожданное возвращение домой совсем скоро, и в надежде на его ускорение иностранцы вставали под ружье быстрее, чем русские. Этот факт, признанный советской историографией39, во многом объясняет другой небезынтересный казус: в то время как «Правда» по причине бумажного «голода» печаталась на двух полосах, на Востоке страны большевиками издавалось более 60 наименований газет на иностранных языках в несколько десятков тысяч экземпляров40.

Кроме всего прочего, пленные обладали ещё одним «бесценным» качеством, необходимым в условиях непримиримой гражданской войны. Они, не раздумывая, стреляли там, где «свои» могли замешкаться, глядя в глаза соотечественников. Едва ли стоит удивляться, что именно отряды интернационалистов отправлялись для нейтрализации «кулацких выступлений» в окрестностях Екатеринбурга, Курганском и Троицком уездах41.

Вернуться к списку