Раздел I

Предисловие

Великий Князь Михаил Александрович не участвовал в интригах и заговорах против Николая II. Наоборот, он всячески пытался помочь ему в январские и февральские дни 1917 г. В дневниках Государя и Импе­ратрицы Александры Федоровны имеются пометки о шести его посеще­ниях в течение этого времени Александровского дворца в Царском Селе '. Однако его имя в этот период все больше упоминается в комбинациях по­литического пасьянса различных партий и придворных группировок. В этой связи все чаще говорят о «политической роли» салона его моргана­тической супруги Н. С. Брасовой. Даже французский посол Морис Палео­лог с возмущением писал:

«Говорят, что графиня Брасова старается выдвинуть своего супруга в новой роли. Снедаемая честолюбием, ловкая, совершенно беспринцип­ная, она теперь ударилась в либерализм. Ее салон, хотя и замкнутый, ча­сто раскрывает двери перед левыми депутатами. В придворных кругах ее уже обвиняют в измене царизму, а она очень рада этим слухам, создаю­щим ей определенную репутацию и популярность. Она все больше эман­сипируется; она говорит вещи, за которые другой отведал бы лет двадцать Сибири... » [57].

Военно-политический заговор и мятеж, названный в историографии первым периодом Великой Российской революции, застали Великого Князя Михаила Александровича в Гатчине. Документы свидетельствуют: он делал все возможное для того, чтобы спасти монархию, но отнюдь не для того, чтобы занять престол. Утром 27 февраля 1917 г. его вызвал в Петроград председатель Государственной думы М. В. Родзянко. Они вместе посетили главу Царского правительства князя Н. Д. Голицына. В условиях разрастающегося мятежа хитрый и коварный Родзянко попы­тался убедить князя Голицына сложить свои полномочия, а Великого Кня­зя Михаила Александровича - официально призвать к руководству «пра­вительство доверия» и передать ему полноту власти, чтобы тем успокоить массы. По сути своей, такое действие означало бы государственный пере­ворот (чужими руками, вопреки воле Государя). Разумеется, никто на та­кое авантюрное предложение не согласился. Однако, следуя очередному настоянию Родзянко, Великий Князь Михаил Александрович связался по прямому проводу с царем, находившимся в Ставке (Могилёв), просил его уступить Думе, создав «правительство доверия». Николай II ответил че­рез начальника штаба генерала М. В. Алексеева: он поблагодарил брата и отказался выполнить его просьбу [58]. После безуспешных попыток уехать обратно в Гатчину (дороги были заблокированы) поздно вечером Михаил Александрович направился в Зимний дворец. Но здесь он вновь оказался в самом центре событий, перед лицом возбужденного, плохо управляемо­го отряда последних вооруженных защитников самодержавия. Это был отряд, в котором находилась группа генералов (главнокомандующий Петроградским военным округом С. С. Хабалов, военный министр М. А. Беляев и др.), перешедших из здания Адмиралтейства в Зимний дво­рец. Великий Князь Михаил Александрович отказался возглавить этот отряд и попросил генералов покинуть Зимний дворец, чтобы не навлечь его разорения мятежниками.

В последующие пять дней он скрывался на квартире князя П. П. Путя­тина на Миллионной, 12, но поддерживал тесную связь с М. В. Родзянко. По этому адресу Михаила Александровича и нашел присяжный поверен­ный Николай Никифорович Иванов. Близкий по своим адвокатским делам к Великому Князю Павлу Александровичу, он, действуя под контролем Родзянко, был одним из авторов так называемого «Манифеста Великих Князей». Документ, текст которого был составлен в окружении Павла Александровича, являлся очередной попыткой спасти трон, уступив большую долю власти Думе. В этом манифесте, в частности, от имени царя предполагалось провозгласить: «Поручаем председателю Го­сударственной думы немедленно составить Временный комитет, опираю­щийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рас­смотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых ос­новных законов Российской империи...» '.

Когда 1 марта 1917 г. Н. Н. Иванов появился на Миллионной, 12, то «Манифест» был уже подписан Великими Князьями Павлом Александро­вичем (дядя царя) и Кириллом Владимировичем (двоюродный брат царя). Оставалось поставить свою подпись Михаилу. По воспоминаниям Н. Н. Иванова, Михаил Александрович колебался, просил отсрочки для того, чтобы посоветоваться с супругой, но, в конечном итоге, поставил свою подпись. По утверждению княгини О. В. Палей, «манифест тут же отнесли в Думу и вручили Милюкову. Тот пробежал его глазами, положил в портфель и сказал: “Интересная бумаженция”» [59].

Известный историк Г. М. Катков пишет: «В тот же день Великий князь Михаил попросил Милюкова вычеркнуть его подпись» [60], так как посчи­тал, что превысил свои полномочия.

1 марта 1917 г., Великий Князь Михаил Александрович послал на имя Императора Николая II следующую телеграмму: «Забыв все прошлое, прошу тебя пойти по новому пути, указанному народом. В эти тяжелые дни, когда мы все, русские, так страдаем, я шлю тебе от всего сердца этот совет, диктуемый жизнью и моментом времени, как любящий брат и пре­данный русский человек» [61].

«Манифест Великих Князей» в любом случае запоздал. Революцион­ные события развивались настолько стремительно, что уже на следующий день, 2 марта 1917 г., Родзянко поставил вопрос об отречении Николая II в пользу Цесаревича Алексея при регентстве Великого Князя Михаила Александровича. Именно с этой просьбой он обратился к Михаилу Алек­сандровичу, убеждая его повлиять на Николая II.

Создается впечатление, что Родзянко, скорее, ставил в известность Ве­ликого Князя о варианте отречения Николая II, чем просил его согласия. Документально не подтверждено, что Михаил Александрович согласился на регентство, но именно с этим предложением и выехали в Псков к царю двое посланцев от Думы - А. И. Гучков и В. В. Шульгин.

Разговор Николая II с представителями Думы описан Шульгиным в его широко известных мемуарах «Дни». Отречение Государя за себя и несовершеннолетнего наследника Алексея в пользу брата Михаила яви­лось для них полной неожиданностью. Столь же неожиданным оно было и для Великого Князя. Однако другого исхода ожидать, на наш взгляд, было невозможно, так как условие «заговорщиков» немедленно отделить больного гемофилией Цесаревича от семьи (чтобы та якобы не мешала правильному воспитанию будущего конституционного монарха до его восхождения на престол) являлось неприемлемым для царской четы.

Еще утром 2 марта 1917 г., выступая перед толпой в Екатеринин­ском зале Таврического дворца, лидер партии кадетов П. Н. Милюков, опережая события, поспешил объявить, что Великий Князь Михаил Алек­сандрович будет регентом и что решено установить в России конституци­онную монархию. Однако это заявление вызвало бурю негодования рабо­чих и солдат, собравшихся в Государственной думе. Милюков вынужден был сделать заявление, что он высказал только свое частное мнение.

Однако Николай II, как нами отмечалось выше, под давлением «заго­ворщиков» и генералов-предателей отрекся от престола в пользу не сына Алексея, а брата Михаила. Позднее А. Ф. Керенский подробно описывал в своих воспоминаниях ход последующих событий, которые явно разо­блачают двурушничество политиканов от Временного правительства:

«После объявления этой новости наступила мгновенная тишина, а за­тем Родзянко заявил, что вступление на престол Великого князя Михаила невозможно. Никто из членов Временного комитета не возражал. Мнение собравшихся казалось единодушным.

Вначале Родзянко, а затем и многие другие изложили свои соображе­ния касательно того, почему Великий князь не может быть царем. Он ут­верждал, в частности, что он (Михаил. - В. Х.) никогда не проявлял инте­реса к государственным делам, что он состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в крити­ческий момент истории, когда он мог бы спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности, и так далее.

Слушая эти малосущественные аргументы, я понял, что не в аргумен­тах как таковых дело. А в том, что выступавшие интуитивно почувствова­ли, что на этой стадии революции неприемлем любой новый царь.

Неожиданно попросил слова молчавший до этого Милюков. С прису­щим ему упорством он принялся отстаивать свое мнение, согласно кото­рому обсуждение должно свестись не к тому, кому суждено быть новым царем, а к тому, что царь на Руси необходим. Дума вовсе не стремилась к созданию республики, а лишь хотела видеть на троне новую фигуру. В тесном сотрудничестве с новым царем, продолжал Милюков, Думе сле­дует утихомирить бушующую бурю. В этот решающий момент своей истории Россия не может обойтись без монарха. Он настаивал на приня­тии без дальнейших проволочек необходимых мер для признания нового царя...

Однако время было на исходе, занималось утро, а решение так и не было найдено. Самым важным было не допустить - до принятия оконча­тельного решения - опубликования акта отречения в пользу брата.

По общему согласию заседание было временно отложено» [62].

Не успели еще посланцы Думы Гучков и Шульгин доехать из Пскова до Петрограда, как на Миллионной, 12 в пять часов утра зазвонил телефон, пробудивший Михаила Александровича ото сна. Звонил А. Ф. Керенский. Дальнейшие события дошли до нас в изложении Великого Князя Андрея Владимировича:

«Керенский объявил ему об отречении и спросил, знает ли он что-ли­бо по этому поводу. Миша ответил, что ничего не знает. Тогда Керенский спросил, может ли Миша принять его и других членов Думы, и, получив согласие, обещал быть через час... » [63].

Есть свидетельство (в рукописных воспоминаниях) известного уже нам присяжного поверенного Н. Н. Иванова, как развивались события, когда Великий Князь Михаил Александрович мог самостоятельно при­нять решение, как прошли те несколько часов, которые предоставила ему история:

«Помню, как мы завтракали и обедали вместе с приехавшей из Гатчи­ны супругой Великого князя - графиней Брасовой (по дневниковым запи­сям Великого Князя сведения о Брасовой не подтверждаются. - В. Х.). Помню замешательство Михаила Александровича, узнавшего об отрече­нии брата от Престола. Помню его смущение, охватившее его, когда ему заявили, что Престол перешел к нему. Теперь около него была графиня Брасова (предположительно это была графиня Л. Н. Воронцова-Дашкова, которая посещала в эти дни квартиру Путятиных, или же, возможно, хозяйка кн. О. П. Путятина. - В. Х.), с которой он мог совещаться, но из

посторонних, неофициальных лиц, с которыми он мог бы свободно обменяться мнением, остался один я, и как бы уже по привычке и в новом своем положении Великий князь подолгу говорил со мной и не знал, на что решиться.

Нежелание брать верховную власть, могу свидетельствовать, было ос­новным его, так сказать, желанием. Он говорил, что никогда не хотел Пре­стола, и не готовился, и не готов к нему. Он примет власть царя, если все ему скажут, что отказом он берет на себя тяжелую ответственность, что иначе страна пойдет к гибели.

И помимо всего он не согласится сесть на штыки. Сейчас он видит в России только штыки...

Он переживал сильные колебания и волнение. Ходил из одной комна­ты в другую. Убегал куда-то вглубь квартиры. Неожиданно возвращался. И опять говорил и ходил. Или просил говорить. Он осунулся за эти часы. Мысли его метались. Он спрашивал и забывал, что спросил.

- Боже мой, какая тяжесть - трон! Бедный брат! У них пойдет, пожа­луй, лучше без меня... Как вам нравится князь Львов? Умница, не правда ли? А Керенский - у него характер. Что это он, всегда такой, или это рево­люция его?.. Он, пожалуй, скрутит массу.

На несколько часов он замолчал. Можно было много раз подряд спра­шивать - вопросы не доходили до него. И тогда к нему начало возвра­щаться внутреннее спокойствие. Он стал выглядеть как-то деловитее.

- Что вы решили? - спросил я его коротко до отречения.

- Ах! - провел он рукою по лбу с несвойственной ему открытостью. - Один я не решу. Я решу вместе с этими господами.

Он имел в виду представителей новой власти.

Очевидно, это и было успокоившее его решение»

Имеется еще одно малоизвестное свидетельство об этих событиях графини Людмилы Николаевны Воронцовой-Дашковой, супруги адъю­танта Великого Князя Михаила Романова графа И. И. Воронцова-Дашко­ва. Она позднее в своих рукописных воспоминаниях красочно передавала атмосферу того времени:

«В мыслях всех был один вопрос - что делать Михаилу Александрови­чу? Отказаться от Престола, и тогда вся власть перейдет к Государствен­ной думе, или взять на себя бремя власти?

- Ко мне приходили члены Думы, но у них нет единодушия, - обра­щаясь к нам, сказал Великий князь тоном человека, чувствующего всю тя­жесть ответственности...

Михаил Александрович проговорил:

- Нет, я думаю, графиня, если я так поступлю, польется кровь, и я ни­чего не удержу. Все говорят, если я не откажусь от трона, начнется резня, и тогда все погибнет в анархии...

Я до сих пор уверена, что нерешительность Михаила Александровича выявилась только потому, что ни в ком из окружавших его он не видел железной решимости идти до конца. Одни молчанием подтверждали пра­вильность его отрицательного решения, другие открыто это поддержива­ли. Думаю, что момент физического страдания (обострение болезни язвы желудка. - В. Х.) играл тоже роль в принятии отрицательного решения. Боли по временам были настолько сильны, что Михаилу Александровичу было трудно говорить» [64].

3 марта 1917 г. Великий Князь Михаил Александрович сделал краткую запись в дневнике: «В 6 ч. утра мы были разбужены телеф[онным] звон­ком. Новый мин[истр] юстиции Керенский мне передал, что Совет мин[истров] в полном его составе приедет ко мне через час. На самом деле они приехали только в 9У ч.» [65]. Далее в дневнике оставлено чистое место: возможно, для дальнейших, более подробных записей, которые так и не были им сделаны.

3 марта в 10 часов утра в квартире князя Путятина открылось совеща­ние по обсуждению вопроса, объявлять возложение на себя Великим Князем Михаилом Александровичем императорских обязанностей или не объявлять. Многие советовали ему власть на себя не брать. Так, напри­мер, А. Ф. Керенский заявил: «Я не вправе скрыть здесь, каким опасно­стям вы лично подвергаетесь в случае решения принять Престол... Я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества». Милюков и Гучков, наоборот, в противовес большинству убеждали, что Михаил Александрович не только может, но и обязан занять трон.

Буквально с пеной у рта уговаривая Великого Князя стать преемником старшего брата Николая II, призывая его пойти на риск, Милюков предла­гал Михаилу Александровичу немедленно ехать в Москву и организовать там силы для поддержки монархии. Он рассчитывал на помощь Москов­ского гарнизона. Впоследствии В. В. Шульгин вспоминал по этому поводу: «Совет принять Престол означал в эту минуту - На коня! На площадь! Принять Престол сейчас значило: во главе верного полка броситься на со­циалистов и раздавить их пулеметами» [66].

На отчаянный призыв П. Н. Милюкова откликнулся лидер партии ок­тябристов А. И. Гучков. Он, понимая все сомнения Великого Князя, пред­ложил компромиссный выход: пусть Михаил Александрович будет не ца­рем, а лишь регентом и в этом качестве доведет страну до Учредительного собрания.

Однако Великий Князь Михаил Александрович, до того послушно вы­полнявший все указания, которые он получал от думского центра во главе с Родзянко, после совещания, трезво оценив ситуацию в стране, подписал акт отречения от престола до решения Всероссийского Учредительного собрания.

Реконструировать ход совещания поможет дневник французского по­сла Мориса Палеолога, который 4 марта 1917 г. сделал о нем подробную запись (см. док. № 41)

В воспоминаниях барона Б. Э. Нольде, профессионального знатока юриспруденции, подробно освещается вся «кухня» подготовки акта отре­чения Михаила Романова от трона (см. док. № 47). Автор подчеркивает: «...Что будет происходить до того, как Учредительное собрание будет созвано, кто напишет закон о выборах, и т. д., обо всем этом он не под­умал. Набокову было совершенно ясно, что при таких условиях единст­венная имевшаяся на лицо власть - Временное правительство - повиснет в воздухе. По общему соглашению мы внесли в наш проект слова о полноте власти Временного правительства. Набоков своим превосход­ным почерком, сидя за маленьким учебным столом, переписал проект и отнес его в соседнюю комнату Великому князю. Через некоторый про­межуток времени Великий князь пришел к нам, чтобы сказать свои заме­чания и возражения. Он не хотел, чтобы акт говорил о нем как о вступив­шем на Престол монархе, и просил, чтобы мы вставили фразу о том, что он призывает благословение Божие и просит - в нашем проекте было на­писано “повелеваем” - русских граждан повиноваться власти Временного правительства. Поправки были внесены, акт еще раз переписан Набоко­вым и одобрен - кажется, с новыми маленькими поправками - Великим князем» [67].

Таким образом, акт 3 марта 1917 г., был единственной конституцией периода существования Временного правительства. С ней можно было прожить до Учредительного собрания.

Все эти события были последствиями главного акта - государственно­го переворота, или Великой Российской революции.

В тот же день, 3 марта, в экстренном прибавлении к № 4 «Известий Петроградского Совета» большими буквами было напечатано: «Отречение от Престола.

Депутат Караулов явился в Думу и сообщил, что Государь Николай II отрекся от Престола в пользу Михаила Александровича. Михаил Алек­сандрович в свою очередь отрекся от Престола в пользу народа. В Думе происходят грандиознейшие митинги и овации. Восторг не поддается описанию».

Известие об отречении Николая II в пользу брата Михаила и об отказе Великого Князя принять Престол до решения Учредительного собрания было восторженно встречено интеллигенцией, либералами и демократа­ми почти повсеместно в России, и особенно за рубежом. В числе многих поздравлений на имя Михаила Романова, по некоторым слухам, была по­слана телеграмма за подписью одного из лидеров РСДРП Льва Борисови­ча (Розенфельда) Каменева (1883-1936) с приветствием «за его великоду­шие и гражданственность».

Председатель Государственной думы М. В. Родзянко писал позже:

«Для нас было совершенно ясно, что Великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопро­литие в стенах столицы, которое положило бы начало общегосударствен­ной войне. Для нас было ясно, что Великий князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоря­жении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог. Михаил Александрович поставил мне вопрос ребром, могу ли ему гаран­тировать жизнь, если он примет Престол, и я должен был ему ответить отрицательно... Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомобиль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни единого поезда из него» [68].

Вечером 3 марта состоялось заседание Временного правительства. Одним из обсуждаемых вопросов было опубликование актов об отрече­нии Императора Николая II и Великого Князя Михаила Александровича. Об этом заседании имеются сведения в воспоминаниях железнодорож­ного инженера социалиста Ю. В. Ломоносова, помощника комиссара А. А. Бубликова:

«Около половины одиннадцатого появился князь Львов, испуганный, растерянный. Привез отречение Михаила. Подождали еще немного Ке­ренского и затем уселись. Чтобы отпустить нас с Сидельниковым, начали с вопроса об опубликовании актов

- Как назвать эти документы?

- По существу, это суть манифесты двух императоров, - заявил Милюков.

- Но Николай, - возразил Набоков, - придал своему отречению иную форму - форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем ме­нять эту форму...

- Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Михаила Алек­сандровича. Оно написано вашей рукой, Владимир Дмитриевич, и мы мо­жем его вставить в любую рамку. Пишите: “Мы, милостью Божией, Миха­ил II, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая... объявляем всем верным под­данным нашим: тяжкое бремя.." ...

- Позвольте, позвольте... да ведь он не царствовал.

Начался горячий спор. [...]

Полночь застала нас за этим спором. Наконец около 2 часов ночи со­глашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги на­звания актов» [69] (см. док. № 48).

Как были встречены петроградские события на передовой Великой войны? Известна телеграмма главнокомандующего армиями Западного фронта генерала А. Е. Эверта после отречения Николая II, направленная 3 марта 1917 г. на имя М. В. Родзянко:

«Объявив войскам армий вверенного мне Западного фронта манифест Государя Императора Николая II и вознеся вместе с ними молитвы Все­вышнему о здравии Государя Императора Михаила Александровича, о благоденствии Родины и даровании победы, приветствую вместе с вверенными мне войсками в Вашем лице Государственную Думу, новое правительство и новый государственный строй, в твердом уповании, что с Божиею помощью, в общем единении всего народа Родина найдет новые силы на пути к победе, славе и процветанию. Генерал-лейтенант Эверт» [70].

Контр-адмирал свиты императора С. С. Фабрицкий, командовавший одним из соединений на Румынском фронте, позднее в воспоминаниях писал:

«Не было буквально никаких признаков надвигавшейся революции, о которой никто и не думал, когда неожиданно ураганом влетел ко мне в кабинет бледный начальник штаба и подал зловещие телеграммы от ко­мандующего флотом с известием об отречении Государя и передаче Пре­стола Великому князю Михаилу Александровичу. Телеграмма была со­ставлена в туманных выражениях, из нее можно было ясно понять лишь факт отречения и вступления на Престол нового императора. Поэтому немедленно войска участка были приведены к присяге на верность Госу­дарю императору Михаилу Александровичу. Всюду царил полный поря­док, но чувствовалась какая-то общая подавленность, как будто перед грозой.

Получился по телеграфу текст отречения и последний Высочайший приказ по армии, где Государь приказывал подчиниться новой власти. А какой - не было понятно. Пришло, наконец, отречение Великого князя Михаила Александровича, и спуталось все. Абсолютно невозможно было понять, кому перешла вся полнота верховной власти, и стало ясно, что наступила гибель... » [71].

Отметим, что Акт об отречении Великого Князя Михаила Александро­вича от «восприятия верховной власти» был опубликован 5 марта 1917 г. в «Вестнике Временного правительства» одновременно с актом, или Ма­нифестом, об отречении Николая II. Если бы Манифест об отречении Го­сударя Николая II был опубликован раньше, т. е. на момент подписания, то по законам Российской империи немедленно и всенародно должен был быть провозглашен следующий монарх. Временное правительство весьма опасалось этого, тем более что начался процесс присяги воинских частей на фронте Государю Михаилу II Романову. Однако Михаил Александро­вич под большим давлением, как и его старший брат, Государь Николай II, вынужден был подписать акт об отречении под диктовку новых хозяев страны.

В этом историческом документе говорилось:

«Тяжелое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной вой­ны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего бла­го Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспри­нять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Дер­жавы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и обреченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредитель­ное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

3/III - 1917 г. Михаил Петроград» [72].

Отреагировал на поступок Михаила и его старший брат. В своем днев­нике Николай II записал: «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость... » [73].

Члены Императорской фамилии по-разному отнеслись к этим драма­тическим событиям, но, несомненно, многие были шокированы неожи­данным поворотом дела. Великий Князь Андрей Владимирович в отчая­нии написал в дневнике:

«4 марта. Кисловодск. Сегодня как громом нас обдало известие об от­речении Государя за себя и Алексея от Престола в пользу Михаила Алек­сандровича. Второе отречение В[еликого] кн[язя] Михаила Александро­вича от Престола еще того ужаснее. Писать эти строки при переживании таких тяжелых моментов слишком тяжело и трудно. В один день - все прошлое величие России рухнуло. И рухнуло бесповоротно, но куда мы пойдем. Призыв Мих[аила] Ал[ександровича] к всеобщим выборам ужа­снее всего. Что может быть создано, да еще в такое время.

О! Боже, за что так наказал нашу Родину! Враг на нашей территории, а у нас что творится. Нет, нельзя выразить все, что переживаешь, слиш­ком все это давит, до боли давит» [74].

Великий Князь Александр Михайлович писал в своих воспоминаниях о свидании с Николаем II в бывшей Царской Ставке после его отречения:

«По приезде в Могилев поезд наш поставили на “императорском пути”... Мы обнялись. Я не знал, что ему сказать. Его спокойствие свиде­тельствовало о том, что он твердо верил в правильность принятого им решения, хотя и упрекал своего брата Михаила Александровича за то, что он своим отречением оставил Россию без императора.

- Миша не должен был этого делать, - наставительно закончил он. - Удивляюсь, кто дал ему такой странный совет.

Это замечание, исходившее от человека, который только что отдал ше­стую часть Вселенной горсточке недисциплинированных солдат и басту­ющих рабочих, лишило меня дара речи. После неловкой паузы он стал объяснять причины своего решения. Главные из них были: 1) желание из­бежать в России гражданского междоусобия; 2) желание удержать армию в стороне от политики для того, чтобы она могла продолжать делать об­щее с союзниками дело, и 3) вера в то, что Временное правительство будет править Россией более успешно, чем он.

Ни один из этих доводов не казался мне убедительным...» [75].

Уже на второй день после отречения Исполком Петросовета, учитывая требования, выдвинутые на многочисленных митингах и собраниях, по­становил арестовать царскую семью. В этом же постановлении специаль­но подчеркивалось: «По отношению к Михаилу произвести фактический арест, но формально объявить его лишь подвергнутым фактическому надзору революционной армии» [76].

На афишных тумбах мятежного Петрограда начала марта 1917 г. были расклеены Манифесты Николая II и его брата Михаила II.

Все венценосцы и представители Императорской фамилии оказались под домашним арестом или были ограничены в своем передвижении, т. е. находились под контролем революционных властей.

Несмотря на то, что министр юстиции Временного правительства А. Ф. Керенский клятвенно обещал донести «сосуд власти», переданный Великим Князем Михаилом Александровичем в их руки, до решения Уч­редительного собрания, он не выполнил этого. Вскоре, в дни так называе­мого «корниловского мятежа», Великий Князь Михаил Александрович был посажен Временным правительством под караул. Дальше последова­ли еще большее самоуправство и произвол. Тот же А. Ф. Керенский нео­жиданно совершил очередной государственный переворот: 1 сентября 1917 г., т. е. еще до решения Учредительного собрания, Россия была объ­явлена республикой. Во время «Октябрьского вооруженного переворота» 1917 года семья Великого Князя Михаила Романова вновь подвергалась аресту. Всероссийское Учредительное собрание, о котором столько вре­мени говорили многие, было разогнано «вождями мировой революции». В России всё сильнее разгоралось пламя Гражданской войны.

В. М. Хрусталев