Пермский государственный архив социально-политической истории

№ 48

Из воспоминаний помощника министра путей сообщения Ю. В. Ломоносова «О Мартовской революции 1917 г.»

Я углубился в текущую жизнь министерства. В общем, картина движения получилась отрадная, только на юго-востоке бушевали мя­тежи...

- Юрий Владимирович, поезд Гучкова подходит. Автомобиль из Думы за ним прибыл, но Родзянко не приехал.

Жду, через четверть часа мне передают трубку.

- С вами хочет говорить инспектор Некрасов.

- Прибыли. Ну, и была возня с гатчинскими эшелонами. Ну, теперь они успокоились.

- Вы лучше расскажите подробности.

- Суть вы знаете. Отречение в пользу Михаила. Гучков говорит, что Николай, как всегда, на него произвел впечатление человека с деревян­ной душонкой. Все интересовался, как он теперь будет жить. Торжест­венно было, когда депутаты вышли из своего вагона и солдаты взяли на караул. Они хотели сперва переговорить с Рузским, но Николай на­стоял, чтобы их ввели прямо к нему. В вагоне кроме царя был Фреде­рикс и Рузский. Страшно устал. До свидания. Часов в двенадцать яв­люсь к вам с докладом.

Я задумался... Свершилось. Николай отрекся и на Российский пре­стол вступил Михаил II. Говорят, ему это было предсказано, а также и то, что он будет последний Романов... Что же, надо объявить караулу. «Император Николай II отрекся от престола в пользу брата... Государю императору Михаилу II ура». Пусть ротмистр выстроит солдат... Но ведь отречение не опубликовано... Да и как к этому отнесется на­род? Подожду... Все эти мысли проносились в голове. [...]

Настроение было тревожное. Затем из мастерских передали, что Гучков арестован, что акта у него не нашли и что идут обыскивать дру­гих депутатов, чтобы уничтожить акт.

- Зачем?

- Товарищи переплетчики желают низложить царя, да и все осталь­ное, кажется... Отречения им мало.

- Ну, а потом?

- Потом депутат Лебедев передал мне акт, я потихоньку закоулками на другую сторону, да и дал тягу.

- А Гучков? А другие депутаты?

- Не знаю.

- Я сейчас буду разговаривать с Родзянко, а вы, господа, узнайте, что с депутатами.

Комиссары заперлись, а мы пошли к себе. Акт отречения не давил даже, а жег мне левый бок. По телефону сообщили, что Гучкова выпу­стили и что он с Шульгиным и Лебедевым уехали в Думу.

С этим известием я вошел к комиссарам. Они представляли полную противоположность. Спокойный, скажу даже безразличный, эпику­реец Добровольский, одетый как модная картинка, рассеянно рассмат­ривал свои ногти. Бубликов, растерянный, неряшливо одетый, с отек­шим от бессонницы лицом, бегал по комнате, сверкал глазами и про­износил проклятия, как язычник.

С их слов, довольно бессвязных, я понял, что в городе положение примерное такое же, как на вокзале. Большинство рабочих против от­речения. С раннего утра, вернее, с ночи, в Думе между комитетом и Советом идут об этом горячие споры. Совет усилен «солдатскими» де­путатами.

- Грамоту ищут, по всему городу. Возможно, и сюда придут. Где она? - спросил Добровольский.

- У меня в кармане.

- Это не годится. Надо спрятать.

- Положить в несгораемый шкаф? Приставить караул?

- Нет, положить в самое незаметное место... И не в этой комнате... Конечно, сохранение этой грамоты или ее уничтожение положения не изменит, но все-таки... во-первых, отречение освобождает войска от присяги... во-вторых, ее уничтожение окрылит черные силы.

- А не снять ли нам, Анатолий Александрович, с акта несколько копий?

- Пожалуй, но только чтобы никто ничего не знал. Составим коми­тет спасения «пропавшей грамоты» из трех.

- Нет, из четырех. Лебедев ее спас.

- Правильно, позовите его сюда.

Пришел Лебедев, ему объявили положение, и мы с ним отправи­лись снимать копию в секретарскую. А комиссары начали принимать доклады разных учреждений министерства. Лебедев диктовал, я пи­сал. Когда копия была готова, я позвал комиссаров в секретарскую. Мы все вчетвером заверили копию, а подлинник спрятали среди ста­рых запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской.

- Ну, теперь по копии можно начать печатание, - сказал я.

- Нет, надо спросить Думу, - возразил Добровольский.

- Зачем. Ведь чем скорей грамота будет напечатана, тем скорее весь этот шум прекратится. Да и притом набор, корректура, печать - все это требует времени. А, кроме того, наборщики ждут.

- Нет, надо спросить.

Через несколько минут последовал приказ: «Не печатать, но набор­щиков не распускать».

Сосчитав число букв, я все-таки отправился в министерскую ти­пографию, чтобы посоветоваться с заведующим, как организовать ра­боту. Оттуда меня, однако, скоро вызвали.

- Новое распоряжение из Думы - везти грамоту на Миллион­ную, 21 [103].

- Это зачем?

- Это квартира Михаила Александровича (впоследствии оказалось, что это была квартира князя Путятина, предоставленная им великому князю для переговоров с представителями Думского комитета).

- Как хотите, господа, - запротестовал я, - но раз грамоте угрожает такая опасность, тащить ее на улицу второй раз нельзя. Михаил пове­рит и нашей копии.

Так и решили. Копию по указанному адресу повез Лебедев. Из Думы звонят опять и говорят, что указания о печатании мы получим из квартиры на Миллионной.

В типографии все налажено. Ждем. Звонит Лебедев.

- Копию передал. Совещание началось. Меня просили подождать, чтобы вернуть вам копию для печатания. Наш телефон такой-то.

Со всех концов России по нашим проводам поступают запросы о положении дела. Пока не выяснится исход совещания на Миллион­ной, решили не отвечать.

Что-то там происходит? Звоним. Лебедев дает уклончивые ответы. Видимо, по телефону говорить не решается. Бубликов посылает туда же Сидельникова. Все внимание сосредоточено на Миллионной. Раз­говоры невольно обращаются к сущности происходящих там собы­тий. Основной вопрос, как и утром, все тот же: отречение или низло­жение. Ведь и Михаил может отречься. За низложение, да и то услов­но, высказывается только один Рулевский. Все остальные за отречение. Конечно, низложение красивей и эффектнее. Но о красоте ли теперь думать. Страна в войне, а низложение навяжет междоусобие в армии. Нет, отречение и только отречение. Ну, а дальше? У нас почти все за парламентарную монархию.

- Народу нужен царь. Он привык к этому символу. А конституцию сейчас, под напором событий, можно состряпать какую угодно.

- Конституцией жить не будешь, нужно наладить жизнь. Вот сей­час задача, и воевать...

- Вы знаете, что солдаты говорили о Михаиле - «хрен редьки не слаще». Михаил ли, Алексей ли - все едино. У мужика помысел один - земля.

- Парламентарный строй - это значит широкие реформы. Всеоб­щее голосование - земельная реформа, прежде всего. А царь - это историческая эмблема власти.

- Юрий Владимирович, вас в типографию просят.

Иду, уже около двух часов. Наборщики волнуются. Уговариваю их. Объясняю важность исторической минуты и даю денег на устройство обеда.

Вернувшись из типографии, застаю инспектора Некрасова. Он рас­сказывает подробно о своей поездке с Гучковым. Наибольший инте­рес, конечно, вызывает инцидент с арестом.

- Пришли мы на митинг. Там выступают оратор за оратором. Гуч­ков подходит к председателю. Тот сперва был любезен, просил подо­ждать. А затем спрашивает: «Вы кто такой?» Тот отвечает, что член Го­сударственного совета Гучков. «Чем это вы можете подтвердить?» Тот начал что-то объяснять, но толпа загудела - арестовать, арестовать! Тут уж я вскочил на стол и стал уговаривать, что Гучкова вся Россия знает, что мы привезли акт отречения... Пошли какие-то переговоры. Нас вежливо продержали еще минут двадцать и выпустили.

Появился Лебедев.

- Ну что, что?

- Михаил отрекся в пользу Учредительного собрания. Набоков пи­шет акт. Будет образовано Временное правительство.

Те же сведения Бубликов получил и из Думы. Во главе Временного правительства будет князь Львов. По-видимому, это в Думе было ре­шено уже давно, и факт назначения его царем председателем Совета министров лишь указывает, что между Думой и Николаем II были ка­кие-то сношения, нам неизвестные. Вернее всего, через Рузского по аппарату Юза между Псковом и Главным штабом.

- Итак, монархия в России пала, - проговорил я задумчиво.

- Ну, навряд ли, - возразил Лебедев. - Михаил своим благородным отказом значительно укрепил свои шансы на избрание.

- Пожалуй... Расскажите подробности.

- Квартира довольно простая. Две горничных накрывали завтрак, точно ничего не случилось.

- Вы Михаила видели?

- Видел. Вид у него довольный. Шагал себе по комнате вполне бла­годушно. Его и уговаривать-то было не надо. «Вам, господа, виднее, какова воля народа».

- Кто ее видит? Народ, как у Пушкина, безмолвствует. Петроград еще не вся Россия.

Но, в общем, настроение было самое приподнятое, радостное. Точ­но сон. Временное правительство... Учредительное собрание... Старые, святые слова. И вот они претворяются в жизнь...

[...]

- Акт у князя Львова, он будет в Думе не раньше восьми. В восемь назначено первое заседание Совета министров.

Через несколько минут опять звонок: просят к заседанию привезти подлинник отречения Николая. Посоветовались с Бубликовым и ре­шили, что «пропавшую грамоту» повезем мы с Сидельниковым и вру­чим в руки главе власти князю Львову.

Забежал я еще раз в типографию, поговорил с дорогами [104] и стали доставать мы грамоту... Нет... Вот так штука, второй раз, третий... Чув­ствую, как холодный пот у меня на спине выступает. Начинаю трясти каждую газету в отдельности. Ух, из одной выпадает грамота.

Едем. Быстро летит автомобиль.

[...]

Около половины одиннадцатого появился князь Львов, испуган­ный, растерянный. Привез отречение Михаила. Подождали еще нем­ного Керенского и затем уселись. Чтобы отпустить нас с Сидельниковым, начали с вопроса об опубликовании актов.

- Как назвать эти документы?

- По существу, это суть манифесты двух императоров, - заявил Милюков.

- Но Николай, - возразил Набоков, - придал своему отречению иную форму - форму телеграммы на имя начальника штаба. Мы не можем менять эту форму...

- Пожалуй. Но решающее значение имеет отречение Михаила Александровича. Оно написано вашей рукой, Владимир Дмитриевич, и мы можем его вставить в любую рамку. Пишите: «Мы, милостью Бо- жией, Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая... объяв­ляем всем верным подданным нашим: тяжкое бремя...».

Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего Мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единой со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял Я твердое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез пред­ставителей своих в Учредительном Собрании, установить образ прав­ления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Дер­жавы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотой власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учреди­тельное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

3/III - 1917

Петроград

Михаил.

- Позвольте, позвольте... да ведь он не царствовал.

Начался горячий спор.

- С момента отречения Николая Михаил являлся действительно законным императором... Михаилом II, - докторально поучал Набо­ков. - Он почти сутки был императором... Он только отказался вос­принять верховную власть.

- Раз не было власти, не было царствования.

- Жестоко ошибаетесь. А малолетние и слабоумные монархи?

Спор ушел в дебри государственного права. Милюков и Набоков с пеной у рта доказывали, что отречение Михаила только тогда имеет юридический смысл, если признать, что он был императором.

[...]

Полночь застала нас за этим спором. Наконец около 2[-х] часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги названия актов.

[...]

Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 253, 256-259, 261, 263-265.