№ 23
Из воспоминаний графини Л. Н. Воронцовой-Дашковой
2 марта 1917 г. [92]
Через пять минут мы уже мчались с мужем к Миллионной № 12, к князю Путятину. Мы приехали туда часов в 9 утра. ...
Мы поднялись по знакомой лестнице в квартиру князя Путятина. В парадных комнатах, выходивших на улицу, никто не сидел, ибо на улице стреляли, и сидеть здесь было небезопасно.
Нас провели в столовую. В столовой стоял бледный, одетый в китель Михаил Александрович. Вид его был чрезвычайно болезнен, я уже знала, что великий князь давно страдает приступом болей язвы желудка. В этот момент у него был такой вид, словно он еле терпел на ногах.
Михаил Александрович рассказал нам с мужем, что, узнав о чрезвычайно напряженном положении в Петербурге, он еще 26 февраля приехал сюда из Гатчины.
В то время как Михаил Александрович рассказывал нам об этом, в столовую вошли Н. Н. Джонсон, управляющий делами великого князя А. С. Матвеев и украшенный красным бантом великий князь Николай Михайлович. Мне казалось, что все окружавшие великого князя охвачены нерешительностью. В нерешительности был и сам князь, часто морщившийся, превозмогая боли в желудке.
В мыслях всех был один вопрос - что делать Михаилу Александровичу? Отказаться от престола и тогда вся власть перейдет к Государственной Думе, или взять на себя бремя власти?
- Ко мне приходили члены Думы, но у них нет единодушия, - обращаясь к нам, сказал великий князь тоном человека, чувствующего всю тяжесть ответственности.
Муж спросил великого князя, когда он должен дать ответ.
- Не позже завтрашнего дня. События идут страшным темпом. Я должен решиться немедленно.
Надо сказать правду, никто, даже мой муж, ближайший человек к великому князю не нашел в себе в этот момент мужества поддержать колеблющегося Михаила Александровича. Напротив, большинство говорило о том, что события зашли далеко, что «великий князь не доедет до Думы», что толпа «поднимет его на штыки».
Я была очень молода и, может быть, несдержанна. Но, по-своему чувствуя всю трагичность момента, вразрез с общим настроением я стала умолять Михаила Александровича, говоря, что он не имеет права в такой момент отказаться от трона.
- Ваше Высочество, я женщина и не мне давать вам советы в такую минуту, но если пойдете сейчас же в Думу, вы спасете положение!
Михаил Александрович проговорил:
- Нет, я думаю, графиня, если я так поступлю, польется кровь и я ничего не удержу. Все говорят, если я не откажусь от трона, начнется резня, и тогда все погибнет в анархии...
Я до сих пор уверена, что нерешительность Михаила Александровича выявилась только потому, что ни в ком из окружающих его он не видел железной решимости идти до конца. Одни молчанием подтверждали правильность его отрицательного решения, другие открыто это поддерживали. Думаю, что момент физического страдания [93] играл тоже роль в принятии отрицательного решения. Боли по временам были настолько сильны, что Михаилу Александровичу было трудно говорить.
С тяжелым чувством уезжала я в этот день от князя Путятина, решив во что бы то ни стало приехать завтра утром, а за это время попытаться убедить мужа переменить свое решение и повлиять на Михаила Александровича в обратном смысле.
Я была абсолютно уверена в том, что муж, ближайший друг Михаила Александровича, мог повлиять на него в смысле положительного решения. Но мужем, как другом великого князя, владело, прежде всего, чувство беспокойства за его жизнь. Возражая мне, он говорил, что принятие престола Михаилом Александровичем означает необходимость тут же пытаться силой усмирить революцию. Но в преданность войск веры не было.
Конечно, в этом своя правда.
ГА РФ. Ф. 6501. Оп. 1. Д. 203. Л. 21 об.-22. Типограф. экз.